Что говорят о миграции: государственный взгляд чиновников

Прежде всего, следует признать: мы крайне мало знаем о том, как именно смотрят те или иные социальные группы на мигрантов. Чтобы узнать это, cледует проводить специальные социологические исследования, а их – крайне мало. Результаты могут оказаться самыми неожиданными.

Население и народ

Например, такое исследование было сделано С. Кордонским с соавт. «Российская провинция и ее обитатели. Опыт наблюдения и попытка описания». Результат опубликован на личном блоге С.Г. Кордонского http://kordonsky.ru/?p=310
Кратко говоря: в разных местах разная доля населения (до трети!) может не учитываться местными властями, чиновниками, и треть населения отсутствует на месте. То есть – до трети населения может находиться в отъезде, на заработках. Эти люди не могут принимать решений на месте жительства – даже если живут там долгие годы. Они – не местные, не прописаны, снимают жилье и работают. А там, где они прописаны – их нет, и там их голоса не учитываются или могут иногда учитываться без их ведома. И многочисленные вопросы землепользования и землеотвода, строительства дорог и огораживания и пр. – решаются властями с оглядкой на голосование лишь части населения.
Вот как это описывают исследователи:
«Как уже отмечалось, в поселениях присутствует коренное население, часть которого находится в отходе, и пришлые люди – отходники, дачники, помещики, мигранты. Отношения между этими группами весьма специфичны. Области контактов между ними сведены до минимума так, что можно, наверное, говорить о существовании в рамках поселений нескольких относительно слабо связанных между собой «культур»:
1) «культуры» коренных жителей, ведущих привычный инерционный образ жизни, основанный на занятости в бюджетной сфере и в управлении, в местном бизнесе выживания и на пенсии;
2) сезонной «культуры» дачников и помещиков, в основном обеспечиваемой ресурсами за счет импорта из городов. Связь между местными и дачниками-помещиками возникает при покупке товаров, производимых в личных подсобных хозяйствах коренных жителей. Местные, как правило, негативно относятся к работе по обслуживанию дач и поместий, однако не отказывают в помощи «по-соседски».
3) «культуры» местных людей, находящихся в отходе и людей, скрыто занятых (и членов их семей). Эта культура основана на ресурсах, которые привозят отходники и зарабатывают те, кто официально числятся безработными. Семьи таких людей в значительно меньшей степени, чем семьи обычных местных жителей, зависят от приусадебного хозяйства и формальных связей с властями муниципалитетов. Не зафиксированы отношения между семьями отходников и дачниками-помещиками, в отличие от скрыто занятых, часть которых занимается обслуживанием дач и поместий. Отношения между собственно местными, принадлежащими к первой группе, и семьями отходников и скрыто занятых определяются различиями в уровнях потребления. Те формы жизни и потребления, которые позволяют себе отходники и скрыто занятые, являются предметом зависти (и ненависти) представителей местной «культуры».
На сегодняшний день невозможно точно измерить количество и соотношение представителей этих трех «культур» в муниципалитетах. Каких-либо точных данных о количестве дачников и помещиков в поселениях получить не удалось. Местные власти такой статистики не ведут, оценивая численность пришлых «на глазок» – в основном по количеству бытовых отходов, которые вываливаются в укромных местах и по обочинам дорог, по расходу воды в водопроводе, а также по некоторым другим параметрам.
Отходники были зафиксированы в немалом числе исследованных муниципалитетов – иногда до 30% и более зарегистрированного населения, как следует из интервью. Среди поселений выделяются доноры, поставляющие отходников, и реципиенты, в которых отходники составляют значимую, но не фиксируемую часть занятого населения. Никакой статистической информации о количестве отходников и формах их занятости получить не удалось ввиду ее отсутствия.
Более того, сам факт существования отхода как особой формы занятости (и жизни) в постсоветской России оказался нетривиальным. В свое время, проводя исследования в Костромской области, где отходничество было весьма развито, мы зафиксировали феномен существования исторической памяти «на отхожие промыслы» [Плюснин 2007]. Изучая население трех смежных районов – Галичского, Чухломского и Солигаличского – мы обнаружили, что в новых условиях жизни после 70-ти лет советской власти про отхожие промыслы первыми «вспомнили» и массово в них отошли жители Чухломы, которая в XVII-XIX веках была известна отходничеством из-за скудости почв и нехватки пахотной земли. А соседние города, как и многие другие в Вологодской или Ярославской областях, не столь массово уходили на промыслы, и современное население здесь значительно позже чухломчан «вспомнило» о давно забытой модели жизнеобеспечения. Аналогичное «воспоминание об отходе» после многих десятилетий иной хозяйственной жизни мы зарегистрировали в Торопце Тверской области.
Еще одна группа «чужих», новая для современной российской провинции – мигранты. В основном это граждане стран СНГ, сезонно, постоянно или неопределенные сроки проживающие на территории муниципалитетов и занятые на тех работах, которые местные жители выполнять не хотят или не могут. Это тоже своего рода отходники, которые если и учитываются, то в статистике Федеральной миграционной службы, а не муниципальными чиновниками. Существенная часть мигрантов занята в строительстве и в обслуживании дач и поместий. Постепенно некоторые мигранты и отходники обзаводятся вторыми семьями, в которых появляются дети. В результате они становятся членами местных сообществ, живут на одном месте более десяти лет, но не растворяются в коренном населении.
Иногда выявляются совершенно неожиданные феномены, такие как межэтническое самоуправление в Анапе. По нашим наблюдениям, подтвержденным результатами интервью, там в результате взаимодействия между общинами казаков, греков и армян сложилась особая система отношений, в которой в роли посредников выступают «московские» генералы- отставники, поселившиеся после выхода на пенсию в этом городе-курорте. Официальные органы местного самоуправления реализуют те решения, которые общины считают необходимыми, и которые отставники «доводят» до местных чиновников. Такая система позволяет успешно балансировать интересы в муниципалитете, население которого «разбухает» в курортный сезон в десять и более раз.
Во многих муниципалитетах, особенно выморочных, местная власть взаимодействует с мигрантами эффективнее, чем с коренным населением. Причины называются очевидные: приезжие, претендующие на общие с местными жителями ресурсы, действуют так, как не могут местные – они покупают доступ к ресурсам у их официальных распорядителей. Местных жителей сдерживает общественное мнение, круговая порука и психологическая неготовность вступить в такие отношения с представителем власти. По их логике, эти ресурсы и так принадлежат местному обществу, так как можно их покупать у одного из «своих» же! Да и чиновник от «своего» не возьмет: ему здесь тоже жить и хочется управлять и дальше, а возьмешь – и назавтра «все будут знать, сколько».
Встречается и иное отношение властей к мигрантам: если они одиноки, не составляют общины (хотя бы три деятельных мужчины) и не имеют явных признаков помощи извне, их откровенно «выдаивают», злоупотребляя правовыми ограничениями и тормозя их деятельность. При этом сами чиновники признаются, что будь таких инициативных мигрантов побольше, они способствовали бы экономическому подъему поселения.
Однако в целом существующая система муниципального устройства и управления рассчитана только на постоянное население, то есть на представителей одной «культуры». Она формально не «видит» иных групп населения, кроме коренных жителей с постоянным местом работы или фиксированным доходом типа пенсии.
Существенной характеристикой всех видов муниципальных поселений является то, что их жители принципиально не вкладываются в формирование общей инфраструктуры даже при наличии соответствующих ресурсов. В основном вложения осуществляются в пределах заборов, ограждающих усадьбу или дачу, избу или особняк (по нынешнему – «коттедж»). Весьма редки случаи, когда люди самоорганизуются на уборку мусора, прокладку водопровода или ремонт дороги. За заборами изб, дач и поместий начинается, судя по всему, ничейная земля. Возникает ощущение, что в своем отношении к окружению многие люди стали воспроизводить скорее хуторской, чем городской или традиционно сельский образ жизни.
Объяснить это можно слабым развитием низового самоуправления. В советское время его любые формы насильственно подавлялись, в том числе и уличное самоуправление, в рамках которого избранные уличные старосты следили за порядком и организовывали соседей на общественные работы. Сегодня этот институт возрождается, но, как и в случае с ТСЖ и ТОСами в городах, местная власть ограничивается предельно формальным отношением к этой инициативе сверху. В уличные старосты записывают по большей части случайных людей, для отчетности перед региональными властями. В тех редких муниципалитетах, где в старосты были выбраны ответственные люди, они обеспечивают должный порядок.
Номинальным хозяином «ничейной земли» в поселениях являются муниципалитеты, практикующие иногда своеобразную барщину: они обязывают «народ», то есть формально зависимые от них группы населения принимать участие в уборке мусора и в благоустройстве территории. В нескольких наблюдавшихся нами поселениях муниципалитет ввел современный аналог оброка, обязав предпринимателей убирать мусор не только на прилегающей территории, что те и так обязаны делать.
В целом, новые социальные и популяционные процессы изменяют картину местной жизни, отношения между «своими» и «чужими» в обществе. Значительные группы «своих» выпадают из общественной и хозяйственной жизни общества, уходя на отхожие промыслы, уезжая учиться, «покорять столицы» или просто искать счастья на «чужбине» (которая есть не Китай или Америка, а большой город). На их место в пространстве провинциального общества заступают «чужие» – отходники, мигранты, явившиеся «за счастьем», да дачники, бегущие от этого «счастья». Установленная совсем недавно система муниципального деления и управления территорией задумана как негибкая, консервативная, она никак не учитывает ни эти новые тенденции расселения, ни динамику движения населения.»

Население и народ – совершенно разные вещи, и это разделение определяется и закрепляется решением (негласным) чиновников. Чиновники считают народом только пассивное население («бюджетники, муниципальные и государственные служащие, пенсионеры, «социально-незащищенные категории граждан», убогие, больные и дети»). Мигранты – это активное население, как и предприниматели или дачники, их чиновники народом не считают – даже если такой мигрант, чистокровный русак, десять лет обитает именно в этом населенном пункте, здесь работает и женился – все равно он не «народ», он – некоторое временное «население».
Итак, народ России – казалось бы, совокупность всех граждан – отличается от населения – реально проживающих в России людей. Даже если брать только граждан России – все равно «народ» отличается от «населения», и мы не знаем – на сколько. Но заметно. Активное население, которое не народ, обычно не голосует (до места голосования ехать, например, 4, 7, 10 часов – хлопотно) и легального влияния на ход дел не оказывает. Это неожиданный поворот темы мигрантов – ведь привычно думать, что мигранты – это не граждане России, приехавшие в основном с Кавказа и из Средней Азии. Между тем многие регионы России живут отходничеством – отцы семейств или заботливые сыновья уезжают на заработки и поддерживают остающихся детей и стариков.
Эта тема – русские мигранты, россияне в России как мигранты – очень значима. Сколько этих русских мигрантов, кто они, как соотносятся с теми местами, где прописаны, как с теми, где работают – мы очень мало об этом знаем. Однако следует посмотреть на то, как чиновники смотрят на более традиционные расклады, на миграцию из-за рубежа.